Глядя в окно

 

10 часов вечера. Смотрю в окно.

Эти ночные дома и этот снег вчера сподвигли меня начать разбирать старые рисунки. И в них к великому своему изумлению (о, ты еще можешь изумляться, Носферату!) нашел карандашный рисунок — девочка в пальто-крылатке и башмачках, отделанных мехом, а рядом подпись — Laura.

О, нет, нет, мне просто невозможно представить себе, что Ляура Рдултовская, погибельная любовь безумца Луи Шпицнагеля, стала просто пани Теньчинская! Для меня она навсегда остается роковой девочкой, возникающей из марева зимнего Вильно (совсем не того города, каким он был реально в 1820-е годы, а что-то готичнее, туманнее, хоррористее — насколько позволяет моя фантазия!)

Этот образ буквально преследует меня более двадцати лет под именем «малютка Линор». Я с удивлением нахожу свои старые рисунки с этой новоиспеченной Клодией.

Где ты бродишь, неприкаянная душа?

По Сновскому ли парку — осенними ночами?

Или — рядом со мной, обжигая дурманным ароматом лилий и тонким запахом старого кружева?

…Наверное, я просто придумал тебя. Ты была скорее всего, веселая пустышка, избалованная вниманием взрослых хорошенькая девочка.

Вроде бабушки Женни…

Но в твоих глазах на портрете, который висит в нашей гостиной, запредельная тревога…

Я смотрю за окно. На улице — ноябрьский снежок, светящиеся окна и дом с башенкой, который в ночных красках кажется вполне располагающим к романтической встрече.

Сейчас в свете фонаря мелькнет фигура девочки в пальто-крылатке и башмачках, отделанных мехом. Она поднимет голову на свет в моем окне — и наши глаза встретятся…

Наверное, я не выйду к ней.

Да и чего выходить — ее уже нет!

Но, может быть, завтра утром на снегу я увижу след этих башмачков, отделанных мехом и начерченные острым носочком одного из них слово.

То самое, которое повторял Эдгаровский ворон — Nevermore!